Сумасбродство, которое люди без вкуса называют поэзией

Пьесы Урсуса представляли собой интерлюдии – литературный жанр, несколько вышедший из моды в наше время. Одна из этих пьес, не дошедшая до нас, называлась «Ursus rursus»[170]. По-видимому, Урсус исполнял в ней главную роль. Надуманный уход со сцены и сразу прямо за ним новое, эффектное возникновение головного действующего лица – такой, судя по всему Сумасбродство, которое люди без вкуса называют поэзией, был умеренный и хвалебный сюжет этой пьесы.

Интерлюдии Урсуса, как лицезреет читатель, носили время от времени латинские наименования, стихи же в их часто были на испанском языке. Испанские стихи Урсуса были рифмованные, как практически все кастильские сонеты тех пор. Публику это не смущало. В ту эру Сумасбродство, которое люди без вкуса называют поэзией испанский язык был достаточно всераспространен, и английские мореплаватели гласили на кастильском наречии более свободно, чем римские бойцы на карфагенском. Почитайте Плавта[171]. К тому же в театре, как и во время обедни, латинский язык либо какой-либо другой, настолько же непонятный аудитории, не являлся ни для кого камнем преткновения. Чужую речь забавно аккомпанировали Сумасбродство, которое люди без вкуса называют поэзией знакомыми словами. Это, а именно, помогало нашей старенькой галльской Франции быть набожной. На глас «Immolatus»[172] верующие пели в церкви «Давайте веселиться», а на глас «Sanctus»[173] – «Поцелуй меня, дружок». Пригодилось особенное постановление Тридентского собора, чтоб положить конец таким вольностям.

Урсус сочинил специально для Гуинплена интерлюдию, которой был Сумасбродство, которое люди без вкуса называют поэзией очень доволен. Это было его наилучшее произведение. Он вложил в него всю свою душу. Выразить всего себя в собственном творении – существует ли большее торжество для творца? Жаба, производящая на свет другую жабу, делает шедевр. Вы сомневаетесь? Попробуйте сделать то же.

Эту интерлюдию Урсус кропотливо отделывал, стараясь довести ее до совершенства Сумасбродство, которое люди без вкуса называют поэзией. Его детище носило заглавие: «Побежденный хаос».

Вот содержание пьесы.

Ночь. Раздвигался занавес, и масса, теснившаяся перед «Зеленым ящиком», поначалу не лицезрела ничего не считая мглы. В этом непроглядном мраке ползали по земле три еле различимые фигуры – волк, медведь и человек. Волка изображал волк, медведя – Урсус, человека – Гуинплен. Волк и Сумасбродство, которое люди без вкуса называют поэзией медведь были воплощением грубых сил природы, безотчетных влечений, одичавшего невежества; оба они набрасывались на Гуинплена; это был хаос, боровшийся с человеком. Лиц их не было видно. Гуинплен отбивался, закутанный в саван, лицо его было закрыто густыми длинноватыми волосами. К тому же все кругом было объято мраком. Медведь ревел, волк скрежетал Сумасбродство, которое люди без вкуса называют поэзией зубами, человек орал. Животные одолевали, он погибал, он молил о помощи, о поддержке, он кидал в неизвестность душераздирающий призыв. Он издавал предсмертный хрип. Зрители присутствовали при агонии первобытного человека, еще не достаточно чем отличавшегося от одичавшего зверька; это было наизловещее зрелище, масса смотрела на сцену, затаив дыхание; еще мгновение – и Сумасбродство, которое люди без вкуса называют поэзией животные восторжествуют, хаос всосет человека. Борьба, клики, вой – и вдруг полная тишь. Во мраке раздавалось пение. Проносилось какое-то веяние, и слышался ласковый глас. В воздухе реяли звуки загадочной музыки, вторившие напевам незримого существа, и вдруг неизвестно откуда, непонятно каким образом появлялось белоснежное облачко. Это белоснежное облачко было светом Сумасбродство, которое люди без вкуса называют поэзией, этот свет – дамой, эта дама – духом. И вот появлялась Дея; размеренная, незапятнанная, красивая и суровая собственной красотой и собственной чистотой, появлялась она, окруженная сиянием. Лучистый силуэт на фоне утренней зари. Глас принадлежал ей. Ласковый, глубочайший, неописуемо пленительный глас. Из незримой став видимой, она пела в лучах зари. Это Сумасбродство, которое люди без вкуса называют поэзией пение было подобно ангельскому либо соловьиному. Она появлялась, и человек, ослепленный этим чудным видением, сходу вскакивал и ударами кулаков повергал обоих животных.

Тогда видение, скользя по сцене неуловимым для публики движением, возбуждавшим ее экстаз конкретно этой неуловимостью, начинало петь на испанском языке, чистота которого у слушателей, британских матросов, не вызывала Сумасбродство, которое люди без вкуса называют поэзией никаких колебаний:

Ora! Ilora!

De palabra

Nace razon

De luz el son.[174]

Потом Дея опускала глаза, точно увидав пропасть у себя под ногами, и продолжала:

Noche quita te de alli!

El alba canta hallali.[175]

По мере того как она пела, человек все в большей и большей степени выпрямлялся: он Сумасбродство, которое люди без вкуса называют поэзией уже не был простерт на земле, он стоял сейчас коленопреклоненный, протянув руки к видению, попирая коленями обоих бездвижно лежавших, вроде бы сраженных молнией животных. Она же продолжала, обращаясь к нему:

Еs menester a cielos ir

Y tu que llorabas reir.[176]

Приблизившись к нему с величием светила, она продолжала:

Quebra barzon Сумасбродство, которое люди без вкуса называют поэзией!

Dexa, monstro,

A tu negro

Caparazon.[177]

И ложила руку ему на лоб.

Тогда во мраке раздавался другой глас, более маленький и страстный, глас сокрушенный и экзальтированный, глубоко трогательный собственной одичавшей робостью. Это была песнь человека в ответ на песнь звезды. Все еще стоя на коленях во мраке и пригибая Сумасбродство, которое люди без вкуса называют поэзией к земле побежденных животных – медведя и волка, – Гуинплен, на челе которого покоилась рука Деи, пел:

О ven! ama!

Eres alma

Soy corazon.[178]

И вдруг, прорезав пелену мрака, броский луч света падал прямо на лицо Гуинплена.

Из тьмы в один момент появлялась смеющаяся маска чудовища.

Нереально передать словами волнение, охватывавшее при всем Сумасбродство, которое люди без вкуса называют поэзией этом зрителей. Над толпою подымалось солнце хохота. Хохот порождается неожиданностью, а что могло быть неожиданнее таковой развязки? Воспоминание, производимое на публику снопом света, ударявшего в шутовскую и вкупе с тем ужасную маску, было ни с чем же не сопоставимо. Все хохотали кругом; везде – наверху, понизу, в фронтальных, в задних рядах, мужчины Сумасбродство, которое люди без вкуса называют поэзией, дамы; лысые головы стариков, розовые детские рожицы, добрые, злые, радостные, печальные лица – все озарялось весельем; даже прохожие на улице, которым ничего не было видно, начинали смеяться, услыхав этот громовый смех. Ликованье зрителей выражалось бурными аплодисментами и топотом ног. Когда занавес задергивался, Гуинплена неистово вызывали. Он имел Сумасбродство, которое люди без вкуса называют поэзией большой фуррор. «Видели вы „Побежденный хаос“?» Все торопились поглядеть Гуинплена. Приходили похохотать люди беспечные, приходили меланхолики, приходили люди с нечистой совестью. Этот неудержимый смех можно было время от времени принять за болезнь. Но если существует на свете зараза, которой человек не опасается, то это заразное веселье. Вобщем Гуинплен имел Сумасбродство, которое люди без вкуса называют поэзией фуррор только посреди бедноты. Большая масса – это мелкие люди. «Побежденный хаос» можно было поглядеть за один пенни. Знать не посещает тех мест, где за вход платят грош.

Урсус был не совершенно индифферентен к собственному драматическому произведению, которое он длительно вынашивал.

– Это в духе некоего Шекспира, – робко заявлял создатель «Побежденного хаоса».

Контраст меж Сумасбродство, которое люди без вкуса называют поэзией Деей и ее партнером усиливал поразительное воспоминание, оказываемое на зрителей Гуинпленом. Этот лучистый образ рядом с этим уродцем пробуждал чувство, которое можно было бы найти как изумление при виде божества. Масса взирала на Дею с потаенной опаской. В ней было нечто возвышенное, она казалась девственной жрицей Сумасбродство, которое люди без вкуса называют поэзией, не ведающей человеческих страстей, но познавшей бога. Видно было, что она слепа, но вкупе с тем чувствовалось, что она все лицезреет. Казалось, она стоит на пороге в мир сверхъестественного; казалось, ее освещает некий нездешний свет. Она опустилась из звездного мира, чтоб принести благо, но так, как это делает небо: разливая Сумасбродство, которое люди без вкуса называют поэзией вокруг сияние зари. Она отыскала мерзкое чудовище и вдохнула в него душу. Она производила воспоминание созидательной силы, довольной и в то же время удивленной своим творением. На ее чудесном лице отражалось восхитительное смущение, жесткая воля совершить благо и изумление перед тем, что она сделала. Чувствовалось, что она любит Сумасбродство, которое люди без вкуса называют поэзией собственного уродца. Знала ли она, что он – уродец? Да, – ведь она прикасалась к нему. Нет, – ведь она не отторгала его. Сочетание этих противоположностей, тьмы и света, порождало в сознании зрителя некоторый сумрак, в каком вырисовывались безграничные дали. Каким методом божество соединяется с первичным веществом, как происходит проникновение души в Сумасбродство, которое люди без вкуса называют поэзией материю, почему солнечный луч является собственного рода пуповиной, как преображается уродец, как непонятное становится райски совершенным? – все эти потаенны, возникавшие в виде смутных образов, внушали практически галлактическое волнение, усиливавшее конвульсивный смех, который вызывала маска Гуинплена. Не вникая в суть авторского плана – ибо зритель не любит напрягать себя глубочайшим проникновением, – публика все-же Сумасбродство, которое люди без вкуса называют поэзией постигала нечто выходившее за границы того, что она лицезрела на подмостках: этот необыкновенный спектакль приподымал заавесь над тайною преображения человека.

Что касается переживаний Деи, то их тяжело передать словами. Она ощущала себя окруженной большой толпою, не зная, что такое масса. Она слышала рокот – больше ничего. Масса для нее была Сумасбродство, которое люди без вкуса называют поэзией только дуновением, и по существу это вправду так. Смена поколений не что другое, как дыхание вечности. Человек делает вдох, выдох и испускает дух. В массе Дея ощущала себя одинокой и трепетала от испуга, как будто под ногами ее сияла разверстая пропасть. Да и в том состоянии Сумасбродство, которое люди без вкуса называют поэзией смятения и скорби, когда невинное существо, возмущенное вероятным падением в пучину, готово кинуть упрек неизвестному, Дея сохраняла присутствие духа, преодолевала сознание собственного одиночества, смутную тревогу перед лицом угрозы и вдруг, опять обретая уверенность и точку опоры, хваталась за спасительную нить, кинутую ей в безграничном мире мрака, и, простирая руку, ложила ее на Сумасбродство, которое люди без вкуса называют поэзией могучую голову Гуинплена. Несказанная удовлетворенность! Ее розовые пальцы погружались в лес курчавых волос. Прикосновение к шерсти вызывает всегда чувство чего-то ласкового. Дея голубила густое руно, зная, что это – лев. Ее сердечко было переполнено неизъяснимой любовью. Она ощущала себя вне угрозы, она отыскала собственного спасателя. Публике Сумасбродство, которое люди без вкуса называют поэзией же представлялось совершенно другое: для зрителей спасенным был Гуинплен, а спасительницей – Дея. «Не неудача!» – задумывался Урсус, понимавший, что происходит в сердечко Деи. И Дея, успокоенная, утешенная, восхищенная, преклонялась перед ангелом, меж тем как масса, лицезрела впереди себя чудовище и, тоже зачарованная, но совершенно по другому, испытывала на для себя воздействие этого гиганского Сумасбродство, которое люди без вкуса называют поэзией хохота.

Настоящая любовь не знает пресыщения. Будучи всецело духовной, она не может охладиться. Горящий уголь может подернуться пеплом, небесное светило – никогда. Каждый вечер возобновлялись для Деи эти замечательные переживания; она готова была рыдать от нежности, в то время как масса надрывалась от хохота. Люди только веселились, Дея же Сумасбродство, которое люди без вкуса называют поэзией испытывала счастье.

Вобщем, необузданное веселье, вызываемое неожиданным возникновением ошеломляющей маски Гуинплена, совсем не входило в намерения Урсуса. Он предпочел бы этому хохоту ухмылку, он желал бы повстречать у публики восхищение наименее грубого характеристики. Но триумф всегда служит утешением. И Урсус каждый вечер примирялся с несколько странноватым фуррором собственной Сумасбродство, которое люди без вкуса называют поэзией пьесы, подсчитывая, сколько шиллингов составляют стопки собранных фартингов и сколько фунтов стерлингов в стопках шиллингов. Не считая того, он гласил для себя, что, когда хохот уляжется, «Побежденный хаос» опять выплывет перед очами зрителей и безизбежно оставит воспоминание в их душе. Он, пожалуй, не совершенно ошибался. Всякое произведение искусства оставляет след Сумасбродство, которое люди без вкуса называют поэзией в сознании людей. Вправду, обычной люд, пристально следивший за этим волком, за медведем, за человеком, за этой музыкой, за одичавшим воем, побежденным гармонией, за этим мраком, рассеянным лучами зари, за пением, от которого исходил свет, – относился с неясной, но глубочайшей симпатией, даже с неким почтением и нежностью к драматической поэме Сумасбродство, которое люди без вкуса называют поэзией «Побежденный хаос», к этой победе светлого начала над силами тьмы, приводившей к счастливому торжеству человека.

Таковы были грубые увеселения обычного народа.

Он полностью наслаждался ими. Люд не имел способности посещать «благородные поединки», устраиваемые на потеху высокородных джентльменов, и не мог, подобно им, ставить тыщу гиней на Хелмсгейла против Сумасбродство, которое люди без вкуса называют поэзией Филем-ге-Медона.


superfinal-serebryanaya-nit-2012-grodnenskoe-obshestvennoe-obedinenie-kraevedcheskoe-obshestvo-komotovo-vedyot.html
supergerojskij-startin.html
superkompyuteri-referat.html